В Зимогорской губернии есть уездный город Чубаров - глушь страшная. Тому городу другого имени нет, как Медвежий Угол. Что за дорога туда! Ровная, гладкая - ни горки, ни косогора, ни изволочка, - скатерть-скатертью. Места сыроваты, но грунт хрящевик: целое лето ливмя лей, грязи не будет. Не перероют чубаровску дорогу водороины, не наплывет на нее с боков текучей грязи и всякой мерзости, и в рабочую пору рассыльный не выгонит на нее мужика, с лопатой на плече да с краюхой хлеба на пестере, верст за двадцать от дому - чинить путь-дорогу ради благополучного проезда его превосходительства господина губернатора. Благодарят создателя мужики чубаровские, не больно обидна по ихним местам повинность дорожная. Зато скорбят, плачутся и богу жалуются те, кому судьба даровала жребий заправлять натуральными повинностями. С какой завистью, с какой затаенной злобой смотрит исправник чубаровский на уезды соседние! Там и глинка размывистая, и горы с изволоками, и топи, и гати - и заготовка фашинника!.. Не столь поп великому посту да богатому покойнику рад, сколько рады в тех уездах исправники октябрю месяцу, когда расписание дорожных участков составляется. А в Чубаровке, в этом "чертовом болоте", не то что от расписания, от самого даже развода участков никакой поживы нет. "Плохой уезд, алтынный уезд!.." - говорят про него и в губернском правлении и в губернаторской канцелярии. Пытался исправник чубаровский, Иван Алексеич Чирков, избыть беду неизбывную, пытался исправить беду непоправимую. Вздумал дело сотворить - и самому бы тепленько было, и кого после него дворянство в исправники выберет, помянул бы добром предместника, панихиду б отпел за упокой души его. Не удалось... Получает от губернатора предписание. Требует он "для государственных соображений, подробного и тщательного описания дорог почтовых, торговых, проселочных, как искусственных так и грунтовых, с показанием удобств и неудобств оных, как в видах административной коммуникации, так и в отношении к вящшему распространению местной торговли и промышленности, представив притом свои соображения о проложении новых, более удобных путей сообщения, в видах общей государственной пользы". Иностранным языкам Иван Алексеич не обучался, потому "административной коммуникации" не разумел, но на "споспешествовании" придумал штуку разыграть. Как дважды два доказал он губернскому начальнику, что народ обеднял и промыслы упали, и в торговле застой оказался, самое даже отечество бедствует единственно по той причине, что чубаровская почтовая дорога проложена не там, где следует быть. Для "вящшего преуспеяния и споспешествования к развитию" Иван Алексеич придумал новую дорогу там проложить, где сам леший подумавши ходит.
Оставя достаточное число их для содержания аванпостов, надо разделить
остальное на партии и пустить их в средину каравана, следующего за
Наполеоном. Пойдут ли на них сильные отряды? - Им есть довольно простора,
чтобы избежать поражения. Оставят ли их в покое? - Они истребят источник
силы и жизни неприятельской армии. Откуда возьмет она заряды и пропитание?
- Наша земля не так изобильна, чтобы придорожная часть могла пропитать
двести тысяч войска; оружейные и пороховые заводы - не на Смоленской
дороге. К тому же обратное появление наших посреди рассеянных от войны
поселян ободрит их и обратит войсковую войну в народную. Князь! откровенно
вам скажу: душа болит от вседневных параллельных позиций! Пора видеть, что
они не закрывают недра России. Кому не известно, что лучший способ защищать
предмет неприятельского стремления состоит не в параллельном, а в
перпендикулярном или, по крайней мере, в косвенном положении армии
относительно к сему предмету? И потому, если не прекратится избранный
Барклаем и продолжаемый светлейшим род отступления, - Москва будет взята,
мир в ней подписан, и мы пойдем в Индию сражаться за французов!.. [4] Я
теперь обращаюсь к себе собственно: если должно непременно погибнуть, то
лучше я лягу здесь! В Индии я пропаду со ста тысячами моих
соотечественников, без имени и за пользу, чуждую России, а здесь я умру под
знаменами независимости, около которых столпятся поселяне, ропщущие на
насилие и безбожие врагов наших... А кто знает! Может быть, и армия,
определенная действовать в Индии!.."
Князь прервал нескромный полет моего воображения; он пожал мне руку и
сказал: "Нынче же пойду к светлейшему и изложу ему твои мысли".
